Она жила за границей, во Франции и Италии, пела в гостиницах и барах. Зарабатывала очень мало, едва хватало на пропитание. Я думала, что у нее нет совсем никого, но однажды она рассказала мне о вас, сказала, что не видела вас с тех пор, как вам было десять лет. Она думает о вас все время. Вся ее комната оклеена вашими фотографиями и вырезками из газет, где говорится о вас. Она отдала бы все на свете, чтобы хоть раз повидаться с вами. Кроме вас, у нее никого не осталось, а она больна; доктор говорит, что жить ей осталось не больше двух лет.

Джеймс был взбешен тем, что все это говорится при посторонних: три охранника, мисс Ропер и придурковатая помощница стояли на другом конце комнаты и слушали с явным сочувствием, переводя глаза с взволнованного лица девушки на его, холодное и неподвижное. Выражение лиц говорило, что они осуждают его жестокосердие.

— Моя мать сбежала с мужчиной двадцать пять лет назад, — сурово произнес он, — не думая ни обо мне, ни об отце. Теперь слишком поздно возвращаться и просить помощи, но, если вы оставите свое имя и адрес, я устрою для нее какую-нибудь пенсию.

— Ей нужно не это! — воскликнула Пейшенс Кирби. — Она хочет увидеть вас.

— Но я не хочу ее видеть! А сейчас я очень занят. У меня назначен деловой ленч, и я должен идти.

— Я не уйду, пока вы не пообещаете приехать и увидеться с ней хоть раз!

Стиснув зубы, Джеймс процедил охранникам:

— Уберете вы ее когда-нибудь или нет?

Те шагнули вперед.

— Пожалуйста, пойдемте, мисс.

Она уселась в кресло Джеймса, воинственно сверкая карими глазами в обрамлении спутанных рыжих кудрей, и вцепилась в подлокотники.

— Я не двинусь с места!

— Возьмите ее и унесите! — прорычал Джеймс. — Или вы больше не хотите работать у меня?

Подстегнутая его угрозой троица неохотно подхватила Пейшенс Кирби и, несмотря на ее сопротивление, понесла к двери.